Государственная Академия
Славянской Культуры
(неофициальный сайт)

Поэзия может обладать собственной изобразительностью, которая роднит её с пластическими искусствами. При этом выбор того или иного мотива, а также взаимоотношения, возникающие у автора с предметом изображения, используемые изобразительные приёмы (перспектива, цвет, свет, деталировка и пр.) весьма глубоко характеризуют самого поэта. Пастернак и Заболоцкий были поэтами не только проникновенно любившими пластические, пространственные искусства, но свободно владевшими приёмами изобразительности.

Поэзии Пастернака свойственно интенсивное, живое, даже «персональное» чувство пространства. «Ты», т.е. личность другого - адресата лирики Пастернака - доминирует в его стихах и прозе; и пространство, и вещи, в нём существующие, - например, природные явления и объекты, - становятся этим «ты», к которому обращено слово поэта. Омываемые пространством природные явления буквально самоутверждаются, властно, господски являют себя, и перед ними отступает в тень даже лирический герой. Тут можно увидеть творческую связь Пастернака с классическим искусством, в том числе с русской реалистической пейзажной живописью. Классическое искусство утверждает - при всём различии индивидуальных подходов - достоинство мира как творения Божия. Недаром Пастернак говорил, что его итоговое произведение, «Доктор Живаго», продолжает традиции русской классической литературы; можно было бы сказать - классической художественной культуры вообще.

У Заболоцкого же тех человечески-личных и гармонических отношений, что связывают поэта и природу у Пастернака, мы не найдём. Молодой Заболоцкий призывал видеть мир «голыми глазами», и такой, близкий авангардному, подход позволял ему обнаружить за фасадом природной мощи и красоты «вековечную давильню», «стенание и мучение» твари, не просвещённой разумом, неспособной к познанию. Выход он видел в «очеловечении» природы, в оплодотворении её человеческим интеллектом (в иные моменты творческой биографии Н. Заболоцкого идея очеловечения природы выглядела у него как идея её покорения).

И принципы изобразительности Заболоцкого, и его подход к природе и к человеческой личности интересно запечатлелись в его «Автопортрете» (1930). Известно, что Заболоцкий восторженно относился к живописи Филонова, и «Автопортрет» вдохновлён уроками «аналитического искусства», изображение как бы мозаично, в нём мало портретного сходства - скорее перед нами обобщённый образ волевого преобразователя и покорителя окружающего мира, каким, быть может, поэт-художник хотел бы выглядеть. Лицо изъято из фона, из среды. Но природа сквозь него просвечивает: облик поэта парадоксально напоминает «огранку» и уступы базальтовых или гранитных скал. Оно словно сформировано самой природой, оно - природный объект. Человек - повелитель природы - уподобляется ей, даёт ей «взаймы» своё лицо. Дистанция восторга и обожания, всегда присутствующая у Пастернака, тут исчезает. Разные взаимоотношения с природой, как и разные изобразительные приёмы двух поэтов интересно проследить на примере разработки ими одного пейзажного мотива, одной географической темы - темы Урала.

Урал как символ рубежа, предела, межевого разграничения, причём не только в географическом, но и в биографическом, и в психологическом смыслах, и в смысле соотношения природного и человеческого начал, единожды, насколько нам известно, возникает в поэзии Заболоцкого, неоднократно - в поэзии и прозе Пастернака. Часто бывает, что один и тот же образ, одно и то же имя, возникающее в разных художественных мирах, наглядно и конкретно демонстрирует их принципиальное несходство. Так случилось и с уральским мотивом у двух названных поэтов.

Биографические обстоятельства, связавшие творчество Пастернака с Уралом, известны; Урал знаменательно присутствует в его поэзии и ещё знаменательнее - в прозе, причём в самых значительных прозаических вещах. Так, в повести «Детство Люверс», в «Докторе Живаго» пересечение заветной границы между Европой и Азией или прибытие в долгожданное уральское место - веха в жизни героев (героинь). Тоня, жена Живаго, бурно плачет слезами облегчения и восторга по прибытии в Юрятин - от прелести, окружившей её природы, но, возможно, и от сильнейшего чувства конца чего-то большего, чем опасный и утомительный путь, проделанный её семьёй. Именно тут её настигнет пожизненная разлука с мужем.

А.Д. Синявский писал о взаимопроникновении природного и человеческого в лирике Пастернака. Разумеется, что и в уральских стихах, написанных в годы Первой мировой войны, эта черта даёт себя почувствовать с большой силой. В «Урале впервые» Урал - это межа человеческого и природного бытия, межа, на которой человеческое и природное встречаются. Человек склоняется перед торжествующей природой, а природа очеловечивается.

Уральская природа застигнута в момент, не предназначенный для посторонних глаз - в момент рождения нового дня. Это так сокровенно, что почти постыдно:

Без родовспомогательницы, во мраке, без памяти,
На ночь, натыкаясь руками, Урала
Твердыня орала и, падая замертво,
В мученьях ослепшая, утро рожала.

Однако дело пробуждения - общее дело, и природа не остаётся тут одна, без вмешательства человека. Свою часть обшей работы пробуждения, выполняет и пассажирский поезд, ползущий по уральскому простору. Никакого противостояния природного машинному, техническому (в контексте этого стихотворения - человеческому); просто происходит встреча с окраской неожиданности:

...Пыхтел пассажирский. И где-то от этого
Шарахаясь, падали призраки пихты.

Пробуждению природы и людей препятствует «дух места», огнедышащий змей, быть может, напоминающий того, о котором говорится в одном из эпизодов «Доктора Живаго». С ним связан присутствующий в стихотворении образ огня - то ли рассветного, то ли вулканического, потухшего в сердцевинах уральских гор, то ли технического пламени домн и железнодорожных топок:

Коптивший рассвет был снотворным. Не иначе:

Он был им подсыпан - заводам и горам -
Лесным печником, злоязычным Горынычем,
Как опий попутчику опытным вором.

Апофеоз - уральский рассвет в полной силе, когда покончено с опиумным сном, с неопределённостью предрассветной поры. Совершенно ясной при свете дня становится иерархия всего живого:

Очнулись в огне. С горизонта пунцового
На лыжах спускались к лесам азиатцы,
Лизали подошвы и соснам подсовывали
Короны и звали на царство венчаться.

Всё уже сказано о царственном величии природы; и последняя строфа (с чуть изменённым ритмом) подтверждающим жестом указывает ещё раз на прямо вставшие сосны в царской багрянице:

И сосны, повстав и храня иерархию,
Мохнатых монархов, вступали
На устланный наста оранжевым бархатом
Покров из камка и сусали.

Царственность деревьев делает их только ближе человеческому сердцу. Тут к месту вспомнить строки из «Гамлета» в переводе Пастернака: Гамлет и Горацио вспоминают об убитом короле:
Горацио. Я видел раз его: краса-король.
Гамлет. Он человек был в полном смысле слова.

Царственность - это предел развития человеческих возможностей, концентрация лучшего в личности. В «Урале впервые» человек, припадая к царственной природе, обнаруживает в ней человечность, человеческое содержание. Ни о какой «уральской идиллии» ни в творчестве, ни в биографии Заболоцкого говорить не приходится. В «Истории моего заключения» упоминается Свердловск 1938 года: «Этап тронулся 8 ноября... Везли нас в теплушках под сильной охраной, и дня через два мы оказались в Свердловской пересыльной тюрьме, где просидели около месяца...».

Неизвестно, какие обстоятельства повлияли на создание поэтического отрывка «Урал», на его величавую, словно внечеловеческую поэтику.

Этот отрывок пунктирно соединён с произведениями более ранними -«Лодейниковым», «Лодейниковым в саду», где речь идёт о бушующей биологической силе непросветлённой природы. Заболоцкий с молодости вынашивал идею оплодотворения природы человеческим интеллектом. Эта мысль присутствует и тут. Правда, в стихотворении 1947 года она приобретает специфический вид - предстаёт как идея покорения природы.

...Кто, покоритель скал и властелин природы,
Короной чёрных домн тебя короновал?
Кто за собой сердца людей увлек
В кипучий мир бессмертных пятилеток?

Рассказывает детям-школьникам о превращениях уральской природы Лариса, мимолетно встречавшаяся читателю в «Лодейникове в саду». Читателю «Урала» ясно, что она обременена каким-то прошлым горем - с упоминания об этом начинается отрывок, картиной преодоления горя он завершается. Таким образом, повествование о природном обрамлено повествованием о человеческом. Но встречи природы и человека в пастернаковском, т.е. любовном смысле тут не происходит.

В тексте Заболоцкого также есть отчётливая внутренняя иерархия. Несравненной по мощи, центральной, всё себе подчиняющей выглядит массивная двадцатитрёхстрочная строфа, посвящённая «прошедшим навсегда тысячелетьям».

...Платформы двух земных материков
Средь раскалённых лав затвердевали.
В огне и буре плавала Сибирь,
Европа двигала своё большое тело...
...И вдруг, подобно льдинам в ледоход.
Материки столкнулись. В небосвод
Метнулся камень, образуя скалы;
Расплавы звонких руд вонзились в минералы
И трещины пород...
Пустоты скал наполнили огнями
Чудесных самоцветов. Все дары
Блистательной таблицы элементов
Здесь улеглись для наших инструментов
И затвердели. Так возник Урал.

С беспримерной силой поэт изображает то, что неизобразимо, что не дано было видеть человеческим глазам. Чудовищно величественна эта картина творения без Творца.

...Преодоление горя, расставание с прошлым происходит, когда Лариса ощущает ответное тепло внимания своих слушателей. В заключительных строках «Урала» снова возникает мотив «огня» (у обоих поэтов он связан с уральской темой). У Заболоцкого это - и «огонёк, зажжённый / В сердцах детей», и «огонь родного края», который согревает саму рассказчицу. Интересно, что здесь, в последних строках, с нею, с её внутренним миром происходит нечто, отдалённо напоминающее нам картину «плавания» чудовищно пылающей Сибири в доисторические времена. Но масштаб - совершенно другой, но интонация - мягкая и примирённая:

...И совершилось чудо:
Воспоминаний горестная груда

Вдруг перестала сердце ей томить.
Что сердце? Сердце - воск. Когда ему блеснёт
Огонь сочувственный, огонь родного края,
Растопится оно и, медленно сгорая,
Навстречу жизни радостно плывёт.

Однако ни на минуту нельзя забыть сердцевинной строки этого «уральского текста» Заболоцкого - «в огне и буре плавала Сибирь»: её масштаб, её гул всё перекрывает. Итак, уподобления, параллельно возникающие образы возможны для человеческого и природного планов; встреча же этих начал (в данном тексте Заболоцкого) если и происходит, то, как поединок и конечное покорение сильнейшего.